Избранные арии и романсы
Цикл Рихарда Штрауса «Девичьи цветы»— словно утренний сад, наполненный мягким светом и хрупким дыханием весны. В нём каждое юное чувство — как отдельный цветок: робкое, едва распустившееся, уязвимое, нежно трепещущее на лёгком ветру. Среди зелени восхищений и мечтаний девичья душа проявляется то в застенчивом васильке, то во взволнованном маке, то в воздушной лилии, то в горделивом плюще. И весь этот сад — воплощение красоты пробуждения, трепета первой любви и чистоты, которую бережно носит в себе юность, до того момента, как над цветами пронесётся ветер перемен.
Васильковыми глазами я называю образы
тех нежных созданий с голубыми глазами,
которые, действуя скромно и тихо,
передают росу умиротворения, которую впитывают
из своих чистых душ,
всем, к кому они приближаются,
не осознавая ценности чувств,
дарованных им небесами.
В их присутствии так хорошо,
словно идёшь по полю,
по которому дует вечерний бриз,
полный благоговейного умиротворения и мягкости.
тех нежных созданий с голубыми глазами,
которые, действуя скромно и тихо,
передают росу умиротворения, которую впитывают
из своих чистых душ,
всем, к кому они приближаются,
не осознавая ценности чувств,
дарованных им небесами.
В их присутствии так хорошо,
словно идёшь по полю,
по которому дует вечерний бриз,
полный благоговейного умиротворения и мягкости.
Маки — так я называю тех,
кто страстен и не думает о себе,
вспыхивают, как порох,
и мгновенно сгорают в вихре битвы:
так же быстро они расцветают, так же быстро сгорают,
их путь угасает, едва начавшись;
красное солнце их обманчивых тел
редко приносило утешение колеблющемуся желанию.
Но я видел, как склонялись маки
У тихого озера на заре,
И было бы глупо считать, что в них только пыл,
Ведь в них таятся аромат, мечты, песни и сияние.
кто страстен и не думает о себе,
вспыхивают, как порох,
и мгновенно сгорают в вихре битвы:
так же быстро они расцветают, так же быстро сгорают,
их путь угасает, едва начавшись;
красное солнце их обманчивых тел
редко приносило утешение колеблющемуся желанию.
Но я видел, как склонялись маки
У тихого озера на заре,
И было бы глупо считать, что в них только пыл,
Ведь в них таятся аромат, мечты, песни и сияние.
Плющом я называю образы тех,
Кто тянется вверх, цепляясь за живой ствол,
И в верном, безмолвном служении
Порой сплетается с ним в страстном порыве:
Так и живут они, потому что любят,
И если приходится расстаться — не падают,
Не вянут на слепых путях,
Не срываются с ладони своей жизни,
И, склонив голову, все слушают
Землю, которой отдали сердце.
И расцветают, вечно и неустанно,
Расцветают лишь собственной любовью.
Кто тянется вверх, цепляясь за живой ствол,
И в верном, безмолвном служении
Порой сплетается с ним в страстном порыве:
Так и живут они, потому что любят,
И если приходится расстаться — не падают,
Не вянут на слепых путях,
Не срываются с ладони своей жизни,
И, склонив голову, все слушают
Землю, которой отдали сердце.
И расцветают, вечно и неустанно,
Расцветают лишь собственной любовью.
Водяными розами я называю образы,
которые таятся на глубоком дне души
на краю жизни,
слишком светлые и нежные, слишком прекрасные для того, чтобы их не хватало.
Они кажутся далекими, но сияют, словно омытые солнцем,
такие манящие, такие предчувствующие и бледные,
и из их светлых кувшинов жизни
никогда не прольется ни капли в поток времени.
Они живут вне времени в колыбели грёз
и отражают всю нежность звёзд,
и всё сияние, что видят их покровы,
погружается всё глубже в сердце вечности.
которые таятся на глубоком дне души
на краю жизни,
слишком светлые и нежные, слишком прекрасные для того, чтобы их не хватало.
Они кажутся далекими, но сияют, словно омытые солнцем,
такие манящие, такие предчувствующие и бледные,
и из их светлых кувшинов жизни
никогда не прольется ни капли в поток времени.
Они живут вне времени в колыбели грёз
и отражают всю нежность звёзд,
и всё сияние, что видят их покровы,
погружается всё глубже в сердце вечности.
А. Шёнберг: соч. 2. Поэма Рихарда Демеля.
Этот цикл — словно мглистый лес на границе ночи и дня, где чувства и мысли сплетаются в неразделимую завесу таинства. Стихи Демеля и музыка Шёнберга растворяют привычные очертания мира, превратив любовь, страсть и тревогу в струи света и тени, проникающие сквозь густые ветви жизни. Здесь каждая эмоция — как человек, блуждающий среди неожиданных троп, каждый аккорд — порыв ветра, срывающий маски с надежды и боли. Всё здесь переменчиво и зыбко: любовь становится тревогой, тоска — надеждой, а завершённость — только миражом. В этом лесу музыка Шёнберга открывает самые потаённые уголки души — там, где чувства существуют вне времени, словно неясные наружности сна, наполненного тревожным ожиданием рассвета.
Этот цикл — словно мглистый лес на границе ночи и дня, где чувства и мысли сплетаются в неразделимую завесу таинства. Стихи Демеля и музыка Шёнберга растворяют привычные очертания мира, превратив любовь, страсть и тревогу в струи света и тени, проникающие сквозь густые ветви жизни. Здесь каждая эмоция — как человек, блуждающий среди неожиданных троп, каждый аккорд — порыв ветра, срывающий маски с надежды и боли. Всё здесь переменчиво и зыбко: любовь становится тревогой, тоска — надеждой, а завершённость — только миражом. В этом лесу музыка Шёнберга открывает самые потаённые уголки души — там, где чувства существуют вне времени, словно неясные наружности сна, наполненного тревожным ожиданием рассвета.
Дрожит вечерний лес,
Мне страшно и тревожно;
Сквозь туман, вдали,
Шуршат шаги твои.
Любимый, это ты?
Долго жду, и сердце замирает —
На губах сладкий страх ожидания.
Мне страшно и тревожно;
Сквозь туман, вдали,
Шуршат шаги твои.
Любимый, это ты?
Долго жду, и сердце замирает —
На губах сладкий страх ожидания.
Подари мне свою золотую расчёску,
Чтобы я могла расчесать твои волосы,
Расправить каждую прядь с любовью,
И хранить в них свою нежность и мечты.
Чтобы я могла расчесать твои волосы,
Расправить каждую прядь с любовью,
И хранить в них свою нежность и мечты.
Солнце пронзает сумерки,
Я поднимаюсь сквозь облака,
Сердце моё поёт,
Я слился с вечностью.
Я поднимаюсь сквозь облака,
Сердце моё поёт,
Я слился с вечностью.
Сквозь кроны древних дубов
льется солнечный свет,
лес дрожит в радостном сиянии,
здесь мое сердце обретает покой.
льется солнечный свет,
лес дрожит в радостном сиянии,
здесь мое сердце обретает покой.
Роберт Шуман – «Любовь и жизнь женщины», соч. 42
Цикл из восьми песен на стихи Адельберта фон Шамиссо. Анастасия Крадèнова, сопрано
Анна Брагинская, фортепиано
Этот вокальный цикл рассказывает о жизни женщины через призму её чувств к возлюбленному. В каждом романсе — этапы её любви: первая влюблённость, трепет ожидания, радость брака, тревоги и разочарования, материнство и, наконец, горечь утраты. Музыка Шумана наполнена искренностью и тонко передаёт все оттенки женской души — от восторга до глубокой печали.
Анна Брагинская, фортепиано
Этот вокальный цикл рассказывает о жизни женщины через призму её чувств к возлюбленному. В каждом романсе — этапы её любви: первая влюблённость, трепет ожидания, радость брака, тревоги и разочарования, материнство и, наконец, горечь утраты. Музыка Шумана наполнена искренностью и тонко передаёт все оттенки женской души — от восторга до глубокой печали.
Роберт Шуман — «Любовь и жизнь женщины», соч. 42. Цикл из восьми песен на стихи Адельберта фон Шамиссо.
Любовь женщины — как тихий остров в океане нескончаемого шума. Вокруг бушуют волны забот, сомнений, чужих ожиданий и голосов, но в самом центре этого круговорота рождается ее нежность, чистая и глубокая.
Любовь женщины — как тихий остров в океане нескончаемого шума. Вокруг бушуют волны забот, сомнений, чужих ожиданий и голосов, но в самом центре этого круговорота рождается ее нежность, чистая и глубокая.
Внимание Премьера!
Мировая премьера вокального цикла «Под гробницей и луной» композитора Цзялу Яна на стихи Джалаладдина Мухаммада Руми в переводе на английский язык. Сопрано — Анастасия Крадèнова. Дирижер — Юри Тагучи.
Этот цикл — как ночная одиссея души, скользящей между тенями утрат и серебром лунного света. Здесь боль и страсть — это волны, разбивающиеся о безмолвные камни могилы, но даже сквозь скорбь и потерю прорывается свет. Голос, эхом разносящийся в темноте, становится нитью, соединяющей разлуку и вечность: нет преграды для взора любящей души, даже если тела уже нет. Остерегаясь верить видимому, слушатель шаг за шагом проникает глубже, понимая — истинная суть всегда скрыта за формами, а лунный свет может украсть всё привычное, чтобы открыть пространство невидимого. Колесо существования тонет в море трансцендентности, где каждая рана — не просто боль, но портал для света. Цикл превращается в путешествие по запредельному саду, где скорбь соседствует с просветлением, а утерянная любовь рождается заново, просветляя мрак своим сиянием.
Этот цикл — как ночная одиссея души, скользящей между тенями утрат и серебром лунного света. Здесь боль и страсть — это волны, разбивающиеся о безмолвные камни могилы, но даже сквозь скорбь и потерю прорывается свет. Голос, эхом разносящийся в темноте, становится нитью, соединяющей разлуку и вечность: нет преграды для взора любящей души, даже если тела уже нет. Остерегаясь верить видимому, слушатель шаг за шагом проникает глубже, понимая — истинная суть всегда скрыта за формами, а лунный свет может украсть всё привычное, чтобы открыть пространство невидимого. Колесо существования тонет в море трансцендентности, где каждая рана — не просто боль, но портал для света. Цикл превращается в путешествие по запредельному саду, где скорбь соседствует с просветлением, а утерянная любовь рождается заново, просветляя мрак своим сиянием.
Дж. Янг: «Под могилой и луной» / сопрано Анастасия Крадèнова — дирижёр Юри Тагучи
Этот цикл — как ночная одиссея души, скользящей между тенями утрат и серебром лунного света. Здесь боль и страсть — это волны, разбивающиеся о безмолвные камни могилы, но даже сквозь скорбь и потерю прорывается свет. Голос, эхом разносящийся в темноте, становится нитью, соединяющей разлуку и вечность: нет преграды для взора любящей души, даже если тела уже нет. Остерегаясь верить видимому, слушатель шаг за шагом проникает глубже, понимая — истинная суть всегда скрыта за формами, а лунный свет может украсть всё привычное, чтобы открыть пространство невидимого. Колесо существования тонет в море трансцендентности, где каждая рана — не просто боль, но портал для света. Цикл превращается в путешествие по запредельному саду, где скорбь соседствует с просветлением, а утерянная любовь рождается заново, просветляя мрак своим сиянием.
